параллакс фон

Марина Пальчик «Вавилонское столпотворение»

14193812_1259854504044972_648983685_n
Майя Квятковская О семинаре Эльги Львовны Линецкой
02.09.2016
14193638_1260305630666526_1248049922_n
Константин Азадовский Оглядываясь назад
03.09.2016

МАРИНА ПАЛЬЧИК

 
«В АВИЛОНСКОЕ СТОЛПОТВОРЕНИЕ»

Семинар художественного перевода при Союзе писателей, который вела Эльга Львовна Линецкая, считался семинаром перевода романской поэзии, но сама она называла его «вавилонским столпотворением», потому что его участники переводили с разных языков и не только стихи, но и прозу и драматургию. Я пришла в него в шестнадцать лет, еще школьницей, и оставалась в семинаре вплоть до эмиграции из Советского Союза в 1977 году. Мне теперь уже трудно вспомнить, почему, живя в семье, где никто не знал иностранных языков и не читал поэзии, я решила заниматься таким эзотерическим предметом, но точно знаю, что если бы дождливым октябрьским вечером 1963 года случай не привел меня, полную надежд и смутных предчувствий, в гостиную Шереметевского особняка, где царила Эльга Львовна, жизнь моя была бы иной. «Семинаристы» показались мне (а теперь я могу с полной уверенностью сказать, что были) замечательно образованными. Между ними существовали неведомые мне отношения, они говорили на непонятные мне темы, называли незнакомые имена. Многие уже печатались, переводили с нескольких языков и прекрасно знали русскую поэзию. Нас разделяла пропасть. И если я, напуганная, не бросила ни семинара, ни перевода, то только потому, что Эльга Львовна, догадавшись, что я испытываю, начала сразу же опекать меня. Я помню, какое впечатление она на меня произвела; первое, что бросалось в глаза, — это ее необыкновенная лебединая шея и большие зеленые глаза. Говорила она медленно и веско, негромким хрипловатым голосом многолетней курильщицы, акцентируя сказанное движением руки с папиросой. Стыдясь своей молодости, глупости, невежества и понимая, как далеко мне до умных, искушенных «семинаристов», я хотела стать ученицей этой прекрасной и мудрой женщины.

Эльга Львовна принадлежала к поколению переводчиков, поплатившихся за знание иностранных языков и мировой литературы годами тюрем, лагерей и ссылок. Между этим поколением и нашим — непугаными детьми хрущевской оттепели — был культурный вакуум. Поэтому старшие торопились передать нам эстафету, а мы жаждали узнать от них «тайны ремесла» и внимали им, затаив дыхание.

Наши семинары, которые проходили, как правило, раз в две недели, начинались с обмена новостями: где какая книга вышла и появилась или не появилась в продаже, какая выставка проходит в Русском музее или Эрмитаже, какой спектакль ни в коем случае нельзя пропустить, какие выступления будут в Доме писателя. Иногда Эльга Львовна, считавшая необходимым требованием к переводчику знание русской поэзии, приглашал поэтов: Глеба Семенова, Елену Шварц, Александра Кушнера... После семинара мы все вместе провожали ее домой. Она жила на улице Чайковского, и мы шли по одному из самых красивых районов города, над которым угрожающе нависала тень Большого дома, и продолжали говорить о том, что было главным для всех нас, — о литературе.

Обнаружив, что я абсолютная tabula rasa по части русской поэзии, Эльга Львовна начала приносить мне то тот, то другой сборник стихов из своей необъятной библиотеки, воспитывая и направляя меня, как и других, неназойливо, исподволь. И как-то незаметно у меня появилось собственное мнение, на обсуждении новых переводов я стала открывать рот и из категории несмышленыша была постепенно переведена в ранг взрослой. И тут наступил самый дорогой для меня период в наших отношениях. Эльга Львовна прекрасно знала историю и архитектуру Петербурга, и иногда мы подолгу гуляли по улицам и набережным, читая друг другу стихи, вспоминая стили, эпохи, имена архитекторов, разматывая клубок культурных ассоциаций. А иногда я приходила к ней в гости, захватив с собой новую пластинку, и мы пили чай, слушали музыку и, разумеется, читали стихи. А со временем, совсем повзрослев и осмелев, я стала поверять ей свои сердечные тайны.

При этом у меня никогда не было иллюзии, что наши отношения исключительны. Я знала, что и для многих других участников семинара она была замечательным другом. Больше того, благодаря атмосфере взаимной поддержки и помощи, которую Эльга Львовна с самого начала создала и всячески культивировала, между «семинаристами» сложились довольно необычные для творческих объединений отношения. Во всяком случае, я не застала в семинаре зависти, сплетен, соперничества. Зато хорошо помню, как старшие опекали младших, как все вместе радовались, когда выходила чья-то публикация, как праздновали прием кого-то из собратьев в Союз писателей. Почти все из нас дружны и по сей день.

С тяжелым сердцем, в смятении уезжала я в эмиграцию, понимая, что теряю культурную и языковую среду, уникальное окружение, профессию. А Эльга Львовна, к тому времени уже проводившая немало друзей, как тогда казалось, навсегда, — утешала меня. На прощание она подарила мне свой сборник переводов «Из французской лирики» и надписала:

«Птенец мой дорогой, Маришка,

Пусть Вам напомнит эта книжка

О семинаре, о беседах,

О наших маленьких победах...

Дай Бог Вам счастья, прочной ветки, —

Марине Пальчик от наседки».

Двадцать лет в эмиграции, пока Эльга Львовна была жива, я мысленно разговаривала с ней. У нас были разные взгляды на многие вещи, и я никогда не обожествляла ее. Но все эти годы она оставалась для меня умным, интеллигентным собеседником. Скорее всего даже не подозревая об этом, она собственным примером установила в нашем сознании высокие моральные, интеллектуальные и культурные стандарты, а я старалась им соответствовать. Приехав в Санкт-Петербург через 19 лет, я на следующий же день пошла к ней в гости. Мне было с ней так же вдохновляюще хорошо, как раньше.