параллакс фон

Леонид Цывьян Таких людей больше нет

Giovanni Verga
Итальянский язык ПРОЗА
01.09.2016
14193812_1259854504044972_648983685_n
Майя Квятковская О семинаре Эльги Львовны Линецкой
02.09.2016

ЛЕОНИД ЦЫВЬЯН

 
T АКИХ ЛЮДЕЙ БОЛЬШЕ НЕТ

Осенью 1965 года я кружным путем передал свои переводы Эльге Львовне, потом позвонил ей. Она поинтересовалась, чего я хочу. Я промямлил, что хотел бы узнать, не черные ли это жабы. «Но вы хотите заниматься переводом?» — как мне показалось, сурово спросила она. «Да!» - возопил я. «Тогда приходите ко мне в семинар».

С самого первого раза меня поразила аура дружественности, доброжелательности, царящая на занятиях семинара, что отличало его от поэтических ЛИТО, где явственно ощущался дух соперничества и некой иерархичности. И шла эта аура от Эльги Львовны. Да, конечно, в семинаре она была мэтром, но не самодержцем при разборах переводов «семинаристов», проходивших, надо сказать, по «гамбургскому счету», ее голос, ее мнение высказывалось наравне с мнениями остальных членов семинара. На моей памяти Эльга Львовна дважды давала свои переводы на обсуждение семинара. То была довольно интересная картина, как яйца учили курицу. Спустя несколько лет, вспоминая это, Эльга Львовна призналась, что страшно дрожала, боясь, что переводы «раздерут в клочья». Но мы уже понимали, что такое хорошо и что такое плохо в переводе, и при суровом построчном разборе все обошлось благополучно.

Я ее очень робела тогда, от робости мало что запомнила. А жаль, были очень любопытные вещи: например, когда возникал вопрос: «Можно так сказать в этом переводе или нельзя?», старались вспомнить близкое выражение или оборот не у иностранного поэта, а у русского, и, так сказать, подтвердить правоту переводчика. Обсуждается, к примеру, строка английского поэта: «Святого Павла крутизна...» Кто-то критикует: «Непонятно, что речь идет о соборе, надо уточнить...» — «Нет, понятно! Помните у Гумилева: „Врезан Исаакий в вышине..." Раз у Гумилева есть — значит, можно!»

Научить переводить невозможно. Эльга Львовна этим и не занималась. Она просто показывала, внушала, что в переводе можно делать, а чего нельзя. Она любила литературу, считала, что, если живешь литературными заработками, надо жить литературой, и эту литературность (как ни странно, быть может, сейчас это слово) сумела привить нам, во всяком случае тем, в ком ее еще не было. Одно время каждый семинар начинался чтением русских стихов, и мне, например, Эльга Львовна открыла двух замечательных поэтов — Ходасевича и Вагинова. Стихов она знала бездну и, бывало, в разговоре, прочитав несколько строк, спрашивала: «Чье это?» — и позор был спрошенному, если он не знал. А такое случалось. Выше всех в русской поэзии ставила она двух Александров: Александра I — Пушкина и Александра II — Блока.

Разговоры на семинарах, которые проходили в Доме писателя, велись только на литературные темы, все попытки затрагивать прочие актуальные проблемы Эльгой Львовной мягко пресекались: она опасалась, как бы семинар не прикрыли. Соответствующие органы, говорят, интересовались нашим вольным обществом любителей словесности, но более его руководительницей. Телефон ее, похоже, был на постоянном прослушивании. Однажды во время телефонного разговора с ней в трубке раздались странные звуки, какие бывают, когда на магнитофоне с кассеты сматывается вся пленка и хвостик ее бьет по головке. Я в растерянности недоуменно протянул: «Эльга Львовна, что это?» — и она ответила: «Вы что, Леня, не знаете?» Самое смешное, что в те годы все это казалось само собой разумеющимся…

В конце 1970-х, поскольку семинаристы, большинство которых уже профессионально работали в переводе, уходить из семинара не собирались, Эльга Львовна распустила его и набрала новый. Атмосфера в нем сложилась такая же, как в старом, хотя пришли в него ребята другого поколения. Из чего следует единственный вывод: эту атмосферу создавала она.

После роспуска нашего семинара мы стали напрашиваться в гости к Эльге Львовне, и она, если бывала здорова, с удовольствием принимала нас. Два-три часа, проведенные с ней, пролетали совершенно незаметно и давали какой-то поразительный импульс. Вот еще один дар Эльги Львовны — интересно, заразительно вести беседу. Темы плавно менялись: Гумилев, Верлен, Бердяев, последние новости (конечно же, политические, какие еще могут быть в России?), последние выставки, новые книги... Однажды, заговорив о только что вышедшем «Нетерпении» Трифонова, мы обнаружили, что оба одинаково не любим народовольцев. Правда, «Нетерпение» она восприняла как очередное их восхваление, я же считал, что это этюд о бесовщине. Недавно, снова просмотрев книгу, я понял, что Эльга Львовна была права.

В последние годы Эльга Львовна неоднократно повторяла, что самое главное, что она сделала в жизни, это семинар. Как это ни лестно для нас, семинаристов, все же нельзя забывать ее переводы. Все-таки для читателей главное именно это. Эльга Львовна была поразительно гармонична в переводе — и поэзии, и прозы. Книга «Из французской лирики», французские моралисты, «Мысли» Паскаля еще долго будут эталонами художественного перевода.

Эльги Львовны не стало, и место, которое она занимала в русской культуре, останется вакантным, ее некем заместить. Таких людей больше нет.