параллакс фон

Александр Кургатников Живой родник

14194487_1259801260716963_1591521363_n
Александра Косс Этика дирижера
06.05.2014
14193591_1259793027384453_2023106818_n
Всеволод Багно Неполинявшие линьки
08.05.2014

АЛЕКСАНДР КУРГАТНИКОВ

 
Ж ИВОЙ РОДНИК

«Память не в меньшей мере чувство, нежели радость».— Блез Паскаль, «Мысли», перевод Э. Линецкой

Чувство радости, так или иначе, постоянно присутствует в моих воспоминаниях об Эльге Львовне — с того эпизода, когда я увидел ее в первый раз. То было в Шереметевском особняке — Доме писателя на Шпалерной (тогдашней Воинова), год 1960-й. Красная гостиная, вечер русской поэзии, Эльга Львовна — за председательским столом; звучат имена в те поры полулегальные: Мандельштам, Ходасевич, Гумилев. Атмосфера интеллектуального воодушевления — светит (и греет!) солнце хрущевского ренессанса. Я — в последнем ряду, «на галерке» — вольнослушатель, не более.

Эльга Львовна читает:

Мне на плечи кидается век-волкодав,

Но не волк я по крови своей:

Запихай меня лучше, как шапку, в рукав

Жаркой шубы сибирских степей.

Невольный сквознячок страха: неужели можно не на кухне, да еще при включенном репродукторе? Впрочем, обсуждаются не только стихи классиков, но и неофитов. Один, как говорили в старину, педант укоряет начинающего автора за то, что тот не учел особенностей мужской и женской рифмы, автор «скукоживается», Эльга Львовна вздергивает подбородок: «А вот мне на это наплевать — «М» или «Ж», меня интересует поэзия!» С силой выдыхает парашютик сигаретного дымка, с ним улетучивается педантичная ученость: шумок реплик, смешки. Через 35 лет напоминаю эпизод Эльге Львовне, она кивает. «Вообще-то я побаивалась вести тогдашние собрания, но пользовалась одним рецептом, „бородатым": всегда сидеть прямо, спина по струнке, шея — как будто там лишний позвонок (показала), это изгоняет страх. А когда он снова подступал, я отвлекалась, считала, например, сколько в комнате лысых. Простые способы — самые верные».

«Следует трудиться, не задумываясь о том, что получится; отправляться в плавание по морям, ходить над пропастью». — Блез Паскаль.

Над пропастью Эльга Львовна ходила много раз. В тридцатые годы, когда участвовала в оппозиционном режиму кружке совсем юных людей. Потом — когда стояла перед следователем; зная, что злой чиновник может в любую минуту превратиться в неумолимого ката, она продолжала держаться с достоинством и полным самообладанием. И еще позже — когда отправилась в ссылку за мужем, сначала под Куйбышев, затем в Казахстанские степи, где провела многие годы. Там она — вопреки обстоятельствам — начала переводить Паскаля, «не задумываясь, — по его слову, — о том, что получится». В те тридцатые—сороковые ее занятие казалось не только безнадежным, но и опасным.

...Снова — через бездну десятилетий — беседую с Эльгой Львовной, она вспоминает о ссыльных годах: «Муж часто говорил: „Зачем ты тратишь время попусту? Переведи какой-нибудь роман, может быть, напечатают". Но я не слушалась, Паскаль помогал мне выжить. Еще работала над Ларошфуко: конечно, о своих французских увлечениях помалкивала. Тайна».

Когда уже наступили семидесятые, один из редакторов «БВЛ» позвонил Юрию Борисовичу Корнееву посоветоваться, кому поручить перевод Паскаля; Юрий Борисович усмехнулся: «У Линецкой он уже готов». Фортуна? Провидение? Благодать? Конечно, и это тоже.

Мы встречались с Эльгой Львовной издавна — моя жена Александра Косс была ее ученицей, но особенно подружились мы с Эльгой Львовной в ее последние годы: эпоха «второго» Паская — полного, подробно комментированного, отдельный том.

Живой родник прошлого и утоляет, и возбуждает жажду вспомнить можно еще многое, но скажу лишь об одной резко выраженной черте характера Эльги Львовны, без которой перевод великих моралистов в их абсолютной внутренней свободе был бы немыслим: это — независимость суждений. Имена, лес похвал, общественный фавор — значения для нее не имели, «одними глазами» читала она и «выдающееся» издание, и рукопись. Прочтя машинопись моих рассказов, она сама мне позвонила, а когда я принес так называемый престижный журнал с публикацией, — повела бровями: «подумаешь, сделали одолжение».

Дом на Чайковской был и остался для меня царством поэзии; стихи, казалось, звучали со всех сторон странно-полуовальной комнаты (советское «барокко» — результат бывших уплотнений). Стихи известные, что у всех на устах, и стихи забытые; иногда же мы — Эльга Львовна, ее сестра Ноэми Львовна и я — мучились над выплывавшими вдруг из памяти строчками: чьи? Так, помню, мы — «три персонажа в поисках автора» — долго искали, кому принадлежит таинственно-щемящий отрывок:

Легкой жизни я просил у Бога,

Легкой смерти надо бы просить.

...Умирала Эльга Львовна физически тяжело, но счастливо. Рядом — друзья, ученики, заботливые руки; и вот уже больше года — ее нет. И времена придвигаются сумрачные, — затяжная пауза, увы, не театрального ожидания: что будет?

Надежда нам блестит, как в рытвине голыш.

О розы сентября, когда ж вы расцветете?

— Поль Верлен, перевод Э. Линецкой.